Православный мир и русский язык в нем

Журнал «Скепсис» опубликовал наш с rodina опус о православных ученых – «Физики или пророки». Ранее опус появился в «Газете.Ru», отредактированный в ноль: »Доказано: Бог есть!». Почувствуйте разницу, что называется.

Правка, насколько я могу судить, шла в двух направлениях: изымались все упоминания о вероисповедании торсионщиков (хотя сами герои повествования как раз упор делают на том, что православные) и выхолащивался язык.

Про православную генеральную линию не отметился только ленивый. В этом поле в последнее время два сообщения показались мне фантастическими.

Первое - отменена постановка оперы Шостаковича «Балда» по сказке Пушкина, поскольку местным церковникам не понравился образ человека в рясе. Последний раз такое случалось в 1840 году, когда по цензурным соображениям поп был превращен в купца.

А второе – трогательное воззвание к добрым людям помочь овдовевшей матушке с 12 сиротами (оно недавно активно распространялось). Муж – настоятель храма в Рамешках и большой подвижник погиб несколько месяцев назад в автокатастрофе. Все так душещипательно расписано, что как-то теряется очевидный вопрос: а что же организация-работодатель с ее проповедью любви к сирым и убогим? Она в мытарствах семьи своего верного слуги и сына не участвовала – кроме того, что изъяла жилье под нужды следующего духовного отца, назначенного в приход, конвейеру простаивать не должно. И то верно: душевные верующие авось наберут по копеечке (принимаются и «детские вещи в хорошем состоянии и продукты»), а на каждого неловкого пастыря не напасешься, это вам не водкой торговать.

Что касается упрощения языка, то здесь интереснее. На том же «Скепсисе» выложена занимательная статья Александра Тарасова о чилийской журналистике при Пиночете. Цитата одного из современников: «Во-первых, чудовищно понизился профессиональный уровень журналистов… пришло новое поколение… молодых и совершенно некомпетентных… особенно это заметно в статьях по экономике, по гуманитарным наукам и вопросам культуры… Они не владеют специальной терминологией, путают «кадастр» с «секвестром», путают Эстебана Мурильо с Херардо Мурильо (что, впрочем, понятно, поскольку в Чили теперь запрещена мексиканская монументальная живопись) и совершенно искренне пишут, что «по указанию марксистского Интернационала, как известно, некий Дарвин придумал, что человек вовсе не создан Господом, а возник как плод противоестественной связи разных пород обезьян»… Во-вторых, чудовищно деградировал язык. Он не только предельно засорен языком янки, но и предельно унифицирован, лишен персональных черт авторов… С одной стороны, это, конечно, следствие неоднократной цензуры малообразованных военных, с другой — результат идеологических запретов. Новые чилийские журналисты никогда не читали Пабло Неруду и даже не слышали о существовании Гарсиа Маркеса, Астуриаса или Алехо Карпентьера. Претендующие на изыски все как один пытаются подражать стилю Борхеса, что … абсурдно, если ты пишешь для газеты… В-третьих, чудовищно понизился умственный уровень… «здравый смысл» средней руки собственника и среднего класса чиновника доведен до образца; репортаж или перевод с английского сплетен о жизни голливудских кинозвезд не требуют ума…»

Пиночета в наших краях не просматривается, а в остальном сходство налицо. Выхолащивание языка под предлогом и во славу «формата» доходит до абсурда. Неделю-другую назад я правила очередную газетку (правильнее, по-видимому, было бы сказать «издание») и наткнулась на выражение «у дитя должно появиться чувство…» или что-то вроде того. Поправила на «дитяти». Смотрю – правку проигнорировали. Внесла еще раз, специально пометив, что это не стилистика, это такой родительный падеж. Итоговый вариант в гранках: «у ребенка». А как уместно звучало редкое слово «дитя» в устах учительницы младших классов (и как жаль – что с ошибкой)! Но любой непривычный оборот почему-то вызывает сбой матрицы.

Михаил Эпштейн вон вообще считает, что «русский вянет на корню» и «с языком происходит примерно то же, что с населением». Если в английский язык летом пришло миллионное по счету слово, то в новый Большой академический словарь русского языка войдет всего 150 тысяч слов. «Если же исключить из этого числа видовые и возвратные формы глаголов, уменьшительные и увеличительные формы существительных…, которые вряд ли можно считать самостоятельными словами, останется примерно 50 тысяч слов».